Часть 1

В начале 1997-го мне было очень, очень плохо. К вечной опале на работе можно бы и привыкнуть, но в остальном, казалось бы, все складывалось к лучшему. Долгая беспесенность в Киеве, нарушаемая единственным оазисом – салоном Олега Рубанского, прервалась бард-марафоном, который мы с Тимуром Бобровским организовали в Музее истории Киева в апреле-июне 96-го – 10 аншлаговых концертов, 26 киевских авторов и исполнителей. В том же музее был поставлен и тепло принят зрителями спектакль «Желтый ангел» по Вертинскому http://blogs.mail.ru/mail/mchernyavski/4455A0742E4BBD8D.html , написанный мною специально для двух уникальных исполнителей – Олега Рубанского и Лены Рябинской… Но, видимо, из-за непривычности Киева к такой плотности событий как-то в одночасье все перевернулось, – и бард-марафон вдруг оказался «не нашим», и спектакль «не моим», и показалось это незаслуженным, обидным, непереносимым. Так что во всем остальном, кроме работы, на которую все же приходилось через силу тащиться, залег я на несколько месяцев на диван с хронической головной болью «мордой к стенке» – в переносном и даже в буквальном смысле, разрываясь между обидой на весь белый свет и отвращением к самому себе за эту обиду.

И тут хитрое подсознание подсунуло ассоциацию с любимым с юности поэтом Борисом Слуцким. http://www.litera.ru/stixiya/authors/sluckij.html Я знал его еще по сборнику «Сквозь время», – стихи молодых поэтов, погибших в Отечественной, он был одним из его составителей, для многих из них – однокашником, от войны не прятался, выжил после ран и контузий, писал неприглаженно, очевидчески-правдиво, простым человеческим языком. Было время – у всех на слуху была берковско-никитинская «Лошади в океане» на его стихи. Я знал, что убеждения Слуцкого были первобытно-коммунистическими: из-за первого он так и не выбился в начальники, из-за второго так и не стал властителем дум и выразителем чаяний продвинутой интеллигенции. Тем не менее, Сухарев и Городницкий числили себя в его учениках… Но бередило память еще и какое-то смутное воспоминание о схожем с моим полудобровольном одиночестве. И я начал читать, благо к тому времени был издан его трехтомник и сборники, включавшие не только опубликованное в советской печати, но и лежавшее до поры в столе.

 

Оказалось, что у Слуцкого был не один период «безвоздушного пространства», а целых три. Первый – когда он несколько лет без работы, без постоянного жилья перебарывал последствия контузии, а вокруг пышным цветом расцветала патриотическая борьба с «космополитами». Второй – когда он выступил с осуждением Пастернака, вернее даже – Шведской академии, давшей тому Нобелевскую премию, «которой не удостоился даже Толстой». Пусть Слуцкий недолюбливал Пастернака как «неучастника», как «небесного созерцателя» событий; пусть таким путем, такой малой, как ему казалось, кровью он пытался защитить хрупкую «оттепель» от возврата сталинско-ждановских заморозков, - ему не простили. Причем активнее всего его, выступившего пусть по ошибочному, но по убеждению, кусали те, кто молча и безо всяких убеждений проглатывал и молча голосовал «за» хоть изгнание Пастернака, хоть топтание Ахматовой и Зощенко, хоть бульдозерное перевоспитание художников-«пидарасов». Третий случай произошел, когда умерла его жена, и он то ли умом тронулся, то ли обрек себя на добровольное затворничество на долгие годы, до самой смерти. Тоже своего рода «мордой в стенку»…

Из рекомендаций к постановке: «…Основная драма жизни и творчества Бориса Слуцкого заключалась, по-видимому, в том, что он всегда писал и вел себя так, как думал, но, как верный сын своего времени, иногда заставлял себя думать «так, как надо». С высоты нашего знания уродств его времени это «так, как надо», очень легко осудить, - но пусть осуждающие попробуют при этом хотя бы недолго поступать только так, как думают, то есть – по совести. Наверняка это будет нелегко. Наверняка при этом периоды уверенности в правильности того, что делаешь, будут чередоваться с периодами жесточайших сомнений в том, «так ли надо», и болезненной переоценки ценностей. Возможно, это закончится таким же, как у Слуцкого, многолетним добровольным уходом – не из жизни, но от жизни…

Из-за некоторой одиозности политических суждений Слуцкого как-то нечасто вспоминалось, что он был действительно большим поэтом и сильно повлиял на творчество других. Но если Городницкий и Сухарев учились у Слуцкого на поэтических семинарах, и эта связь просматривается легко, то гораздо реже вспоминают, что его учеником считал себя также и ранний Бродский, что до конца жизни Бродский Слуцкого уважал как человека и считал чуть ли не единственным стОящим советским поэтом; что Высоцкий «впитывал» советы переводчика зонгов Слуцкого при постановке "Доброго человека из Сезуана" и литконсультанта Слуцкого в пору постановки «Павших и живых», и что, не будь военных баллад Слуцкого, вряд ли возникли бы такие военные песни Высоцкого; что Слуцкий буквально спас жизнь младшему однокашнику Самойлову, задержав его призыв на два года и избавив от мясорубки 41-го, и что Самойлов всю жизнь Слуцкого высочайше ценил, не столько за это, сколько за поэтические и человеческие качества, даже будучи не во всем с ним согласным; что дача Окуджавы была через забор от дачи Слуцкого, и последние годы жизни только с Окуджавой да изредка с Самойловым больной Слуцкий и общался… А ведь эти люди знали толк и в поэзии, и в жизни, и - в вопросах совести.»

http://blogs.mail.ru/mail/mchernyavski/15E6DD60B9216CBD.html