Часть 2

В который раз подтвердилась справедливость старой поговорки: «Когда тебе плохо, найди, кому еще хуже, помоги, - и самому полегчает». Слуцкий меня поднял с дивана: ему было хуже, чем мне, - он неприлюдно и без перспективы отпущения мучился совестью, а после смерти остался недослышанным. И в голове постепенно стал складываться спектакль из его стихов, из стихов и песен его друзей и оппонентов, и был этот спектакль диалогом-спором с самим с собой, потому что никто не осуждал себя больнее, не спрашивал с себя строже, чем делал это сам Слуцкий. Спором, в который сами собой вплетались отзвуки и нашего с Тимуром Бобровским человеческого становления и мучительного переосмысления советского и постсоветского опыта:

  • Но мы живем уже другой жизнью… и в другой стране!..

  • С другим названием, - но на той же земле, с теми же людьми, и с тою же историей…

  • И ты хочешь посмотреть на эту историю глазами еврейского мальчика с харьковской окраины?..

  • …Который стал большим русским поэтом…

  • …То есть - советским? Которого читали на комсомольских диспутах о "физиках и лириках"? У которого в советское время - при жизни! - вышло полтора десятка книг?..

  • …И только после смерти обнаружилось, что неопубликованного гораздо больше, и оно-то и составляет его настоящее лицо… Но дело не только в этом. Да, его печатали. С ним трудно было спорить - майор, фронтовик, раненый и контуженый. Ему нельзя было сказать: "А ты кто такой, и с чьего голоса поешь?" – как говорили Окуджаве и Аксенову, Галичу и Высоцкому, Даниэлю и Синявскому, Ахматовой и Пастернаку…

  • Кстати, о Пастернаке: "Мы поименно вспомним всех, кто поднял руку", - так ведь и Слуцкий поднял руку на Пастернака на том памятном "исключительном" пленуме?..

  • Бывает глупость, и бывает подлость. Подлость непрощаема и неизгладима. Глупость - это то, через что доводится пройти почти каждому. И если в душе еще есть совесть и стыд – тогда, возможно, именно этот путь и может вывести к истине…

  • …Пусть так. Пусть все это так. Но ты думаешь - это сейчас хоть кому-то нужно?

  • Это нам с тобой нужно. Разве этого недостаточно?..

Постепенно диалог из стихов и песен у меня в голове разросся на 2 с половиной часа действа и структурировался по главам: наивная довоенная – и жестоко-честная военная, черная послевоенная – и очистительная оттепельная, нелицеприятно-поучительная пастернаковская история – и освежающее возвращение к стихам Слуцкого молодых шестидесятников, и последняя глава – высшей строгости спрос Поэта с самого себя и со всего, во что верил, в тот самый период затворничества. Ей-Богу, я не специально счет до семи доводил, так само получилось!.. Совершенно органично разложился этот диалог на нас с Тимуром – диалог равных, спор, в котором нет ни однозначно виноватого, ни окончательно правого, и в котором каждый ответ означает следующий мучительный вопрос. Сложилось почти все, я об этом рассказывал Тимуру много, но все не решался записать. Когда, наконец, он спросил меня в лоб, я признался, что мне не хватает в этом разговоре третьего, – арбитра, судьи, советчика, ребе, что ли. Это мог бы быть сам Слуцкий, потому что моментов просветления, особенно в период подведения итогов, у него тоже хватало. Но это должна быть совершенно не такая его ипостась, как мы с Тимуром, не «отсюда», а уже как бы «оттуда», где есть ответы на все вопросы…

«…Ты представляешь, Тима, мои завышенные требования к этому, собственно, заглавному герою? Он должен быть старше нас и хлебнуть в жизни фунт лиха, но не озлобиться. Он должен быть совершенно свободомыслящим, но придти к этому не просто, а переборов, переосмыслив собственные коммунистические убеждения. Он должен был обжечься войной и на своей шкуре испытать унизительную дрожь космополита, но при этом сохранить мужество, достаточно веселый характер и улыбку в голосе. Хорошо бы он был еще и поэтом, читающим стихи, как свои… Ну нет среди нас таких, понимаешь? Есть у моего отца однокашник, фронтовик, дядя Сеня Пугачев, - так он год в инсульте и уже вряд ли встанет…» Тимур задумчиво посмотрел на меня и вдруг спросил, что я думаю о другом Сене – Каце. «Ну!!! – я очень тепло думаю о Сене!.. - более того, почти все сходится… - но где мы, а где Сеня?» – «А ты уверен, что Поэт должен присутствовать на сцене?..»

…В этот момент, на весенне-слякотной конечной остановке 45 автобуса у метро «Дарница», мне привиделась освещенная настольной лампой пишущая машинка и прислышался чуть шипящий, как со старой грампластинки, голос Поэта. А насчет того, что Сеня Кац в Германии и недавно перенес очередную операцию, мы договорились не думать, а просто терпеливо дописывать сценарий до конца и ждать чуда. Замечу в скобках, что о доступных нынче е-мейле, скайпе и интернете люди нашего достатка тогда даже и не мечтали, а сценарий печатался на той самой старой машинке «Москва», которая потом стала реквизитом…

Из рекомендаций к постановке: «Участники порой спорят, порой дополняют друг друга, но никогда не достигают истины. Момент истины слышится лишь в интонациях третьего, «заочного» участника действия; это – голос поэта, звучащий как бы с ленты старого магнитофона, стоящего рядом с пишущей машинкой на столе в центре, в глубине сцены, и освещаемого настольной лампой в момент звучания, а по сути – доносящийся как бы «оттуда», где все эти споры уже не имеют смысла…»

 

Чудо долго себя ждать не заставило. Во второй половине лета, когда сценарий был вчерне готов, обожгла новость: Сеня и Света решились-таки ехать в Барзовку и проедут через Киев! Причем узнал я это чуть ли не в день их приезда, схватил текст и кассетник и побежал к доброй Тане Драгенко, у которой они, как всегда, остановились. Надо сказать, что я так ошалел, что многого сейчас или просто не вспомню, или перемешаю события того и других приездов. Например, у меня совершенно вылетело из головы, была ли тогда вся дружная семья Кацев, или только Сеня и Света. Это при том, что я Леночку нежно люблю, а Митю не менее крепко уважаю… В голове стучало одно: убедить и успеть!.. Но, по-моему, не обошлось без всегдашнего хлебосольного Кацевского застолья. И, помнится, была еще одна важная деталь: зная мои таланты парикмахера-аматора, Сеня попросил его подстричь. Сбросил рубашку и, поймав взгляд моих расширенных глаз, устремленных на косой, еще довольно свежий шрам через грудь от плеча к поясу, хитро улыбнулся, поддернул штанину и продемонстрировал конец шрама - у лодыжки. Потом, посмеиваясь, сказал, что этот фокус всем показывает, а шрамов на самом деле два отдельных, - от операции на венах и на сердце… или с ноги в грудь сосуды пересаживали - уже не помню…

…Господи, стучало в голове, что же я, свинья, делаю, как мне не стыдно его напрягать?.. Однако Сеня взял сценарий и не сел за стол, пока его не прочитал. Потом очень сдержанно пил. Потом пролистал еще раз и сказал, что попробует. Потом, когда мы остались одни на просторной Таниной кухне и выяснилось, что моя разбитая «Весна» то ли тянет пленку, то ли вообще не хочет писать, поскреб свежеподстриженный редеющий затылок, сдвинул очки на нос, покопался в каких-то вещичках и извлек на свет крохотный пишущий плеер, шипевший при воспроизведении почти так, как шипела запись поэта в моих постановочных мечтах. И мы начали писать – стих за стихом, по нескольку раз, чередуя с моими примитивными потугами пояснить, чего я жду от каждого из них и в каком контексте. Но первый, по-моему, пошел довольно быстро, когда я напомнил Сене, как часто его просят спеть «Чучеленка»…

Сеня:

Про меня вспоминают, и сразу же - про лошадей,
Рыжих, тонущих в океане.
Ничего не осталось - ни строк, ни идей,
Только лошади, тонущие в океане.
Я их выдумал летом, в большую жару:
Масть, судьбу и безвинное горе.
Но они переплыли и выдумку, и игру,
И приплыли в синее море.
Мне поэтому кажется иногда:
Я плыву рядом с ними, волну рассекаю,
Я плыву с людьми, вместе с нами беда,
Лошадиная и людская.

И покуда плывут - вместе с ними и я на плаву,
Для забвения нету причины, -
Но мгновения лишнего не проживу,
Когда канут в пучину…

Сегодня мне тогдашний подбор стихов для Сени кажется чуть ли не пророческим. Не в смысле накаркивания судьбы, а именно в созвучии с его не только прошлой, но и будущей жизнью и песнями. Сравните: «Чтобы песня хоть единой строчкой, хоть на день пережила меня!..» А он был серьезен и сосредоточен, очень внимательно и доброжелательно слушал мои «режиссерские» замечания и пожелания (при том, что между нами 24 года разницы, что его сын Митя - почти мой одногодок!), только просил, чтобы для создания атмосферы, состояния, настроения я читал ему перед записью наши с Тимуром прозаические диалоги...