Часть 4

Тимур:

Часть вторая. Сорок первый проклятый год. Пока весь советский народ в едином порыве кладет животы своя на алтарь отечества, хитрый еврей Слуцкий, имея справочку о юридическом образовании, служит военным следователем. То есть как бы решает извечный российский вопрос: "Кто виноват?"
Коля:

Но после ранения и госпиталя, в не менее проклятом 42-м почему-то уходит в батальонные политруки. То есть как бы переходит к решению другого извечного российского вопроса: "Что делать?"

Тимур:
Наверное, он был хорошим политруком. И, наверное, трудно было служить рядом с ним, таким идейным. Хотя умнеть потихоньку он начал именно тогда...

Сеня:

…Паек и водка.
Водки полагалось
Сто грамм на человека.
Итак, паек и водка
Выписывались старшине
На списочный состав,
На всех, кто жил и потому нуждался
В пайке и водке
Для жизни и для боя.
Всем хотелось съесть
Положенный паек
И выпить
Положенную водку
До боя,
Хотя старшины
Распространяли слух,
Что при ранении
В живот
Умрет скорее тот, кто съел паек.


Все то, что причиталось мертвецу
И не было востребовано им
При жизни, -
Шло старшинам.
Поэтому ночами, после боя,
Старшины пили.
По должности, по званию и по
Веселому характеру
Я мог бы
Рассчитывать на приглашение
В землянку, где происходили
Старшинские пиры.
Но после боя
Очень страшно
Слышать то, что говорят старшины,
Считая мертвецов и умножая
Их цифру на сто,
Потому что водки
Шло по сто грамм на человека.

…До сих пор
Яснее голова
На то ведро
Мертвецкой водки,
Которую я не распил
В старшинском

Блиндажике
Зимой сорок второго года…

…Этот стих навсегда остался нам с Тимуром уроком. Мы показывали спектакль в полном объеме всего раза три или четыре, не больше. Потом нас позвали на выезд, перед старшеклассниками Русановского физматлицея. Дело было в лесу, аккурат в ночь с 8 на 9 мая, у костра, вокруг которого расположилась лежа, сидя и стоя сотня детей, десятка три учителей и выпускников, десятка полтора родителей. Добровольность была объявлена загодя, тем более, что многим с раннего утра надо было ехать к памятнику Славы, где лицей во главе с замечательной Никишей (завучем по воспитательной работе Е.В.Николаевой) каждый год с утра в День Победы 2 часа поет песни военных лет. Для нас с Тимуром был промежуток в круге, метра два. Чувство очень острое и щемящее: хоть один раз сфальшивишь – уйдут, рассосутся в темноте по палаткам, не воротишь…

Конечно же, нам пришлось отказаться от записи и сократить сценарий до полутора часов без перерыва. Но когда читал этот стих Тимур, у него явственно слышались те самые, Сенины, счастливо найденные или единственно верные, интонации. Спокойные и даже бытово-юмористические, - мы с Тимой четко тогда для себя решили, что Сеня попал в соавторы к Слуцкому «по должности (ну, пусть по национальности), по званию и по веселому характеру». Весь стих свободно-разговорные, только один раз чуть более размеренные: «считая мертвецов… и умножая… их цифру нА сто…», - как камень на камень громоздятся в надгробье, - «ПОТОМУ ЧТО ВОДКИ ШЛО… (и снова очень сдержанно) по сто грамм на человека…» Это был тот еще курган, - нерукотворный. Не старшины ж его насыпали горкой украденных пайков. Не похоронные команды, которые у нас были куда хуже немецких. А только в голове он громоздился у того странного, совестливого политрука.

Для детей Тимур позволил себе эффектный жест: на словах «НЕ распил…» - вылил кружку в костер. Ну, там пламя метра на три, - а дети-то наивно думали, что мы водой поминаем… Конечно же, до самого конца никто не разошелся. Больше нигде мы этот трюк не повторяли, но Сенины интонации остались, кто бы из нас потом этот стих ни читал. И урок остался: не осуждая, не поучая, но сам не переступай некоторые вещи, которые переступать внутренне не можешь. Даже если по закону и позволительно. Лучше вылей в костер.

Кстати, Сеня на моей памяти никого не судил, - ни в разговоре, ни в песнях. Даже в пронзительном «Черном сентябре»: «Друзьям и врагам я желаю, поверьте, чтоб все умирали естественной смертью…» http://www.semenkats.de/schwarzer-september.html Его – судили. Насколько я знаю, неоднократно. Насколько я знаю, проблемы со здоровьем у него появлялись как раз после этих судилищ… Наверное, нужно немало перенести, чтобы прочесть этот стих не как суд над судьями, а как скорбь о них, как жалость к ним.

 

Сеня:

Я судил людей, и знаю точно,
Что судить людей совсем не сложно, -
Только погодя бывает тошно,
Если вспомнишь как-нибудь оплошно.
Кто они, мои четыре пуда
Мяса, чтоб судить чужое мясо?
Больше никого судить не буду.
Хорошо быть не вождем, а массой.
Хорошо быть педагогом школьным,
Иль сидельцем в книжном магазине,
Иль судьей…
Каким судьей? Футбольным:
Быть на матчах пристальным разиней.
Если сны приснятся этим судьям,
То они во сне кричать не станут.
Ну а мы?
Мы закричим, мы будем
Вспоминать былое неустанно.
Опыт мой особенный и скверный -
Как забыть его себя заставить?
Этот стих - ошибочный, неверный.
Я не прав.
Пускай меня поправят.