Часть 6

Коля:

Итак, в окружении милой послевоенной действительности бывший юный харьковский Робеспьер, бывший выпускник Литературного института, бывший военный следователь, бывший батальонный политрук, бывший гвардии майор, а ныне черепно-мозговой инвалид Слуцкий 22 часа в сутки воет на диване от головной боли и 2 часа в сутки пытается сочинять стихи.

Тимур:
Хорошие или плохие, они не предназначались для печати в те страшные послевоенные 8 лет. Зато как они пришлись ко двору после смерти вождя и учителя! И мы можем начать часть четвертую - рассказ о признанном советском поэте Борисе Слуцком...

Коля:
Всё почти было у него к месту в пору короткого советского Ренессанса. Простой язык и убогий культурный багаж. Искренняя вера в праведность "очищенного" марксизма, идущая еще от предвоенных споров "лобастых мальчиков невиданной революции". И честный послужной список фронтового политработника… И даже то, что непропущенное цензурой расходилось в
самиздате, прощалось Слуцкому в эпоху заигрывания новой власти с народом.

Тимур:
Он-то сам об этом не думал. Он был счастлив, как дитя, что просветлела голова, что просветлело все вокруг, что можно «истину царям с улыбкой говорить». А поскольку государство все же не объявило его государственным поэтом, а только терпело, он сформировался поэтом истинно гражданским. Возвращающим поколению чувство самоуважения и веру в добро, как сам его понимал. И право человека на жалость к ближнему.

Коля:
Теперь мы знаем, что это должно было скоро кончиться, причем ничем хорошим. Поэту смертельно опасно искать дружбы с государством, тем более с государством рабочих и крестьян. Но все это будет потом, а пока пишутся выстраданные и долгожданные стихи…

 

Сеня:

Добро и Зло сидят за столом.
Добро уходит, и Зло встает.
(Мне кажется, я получил талон
На яблоко, что познанье дает.)

Добро надевает мятый картуз.
Фуражка форменная на Зле.
(Мне кажется, с плеч моих сняли груз
И нет неясности на сей земле.)

Я слышу, как громко глаголет Зло:
- На этот раз тебе повезло! -
И руку протягивает Добру.
И слышит в ответ: - Не беру.

Зло не разжимает сведенных губ.
Добро разевает дырявый рот,
Где сломанный зуб и выбитый зуб,
Руина зубов встает.

Оно разевает рот и потом
Улыбается этим ртом.
И счастье охватывает меня:
Я дожил до этого дня...


Самое в Сенином чтении было потрясающее, завораживающее, что это была не декламация героя, хоть чуточку, но приукрашивающего себя, а исповедь обыкновенного человека. Не покаяние, - потому что приукрашивание порой присутствует даже в покаянии, - а именно исповедь. Даже о самых простых истинах Сеня не вещал, не намекал, что знал их изначально, а точно так же, как мучительно пробивался к ним сам, шел к ним вместе со зрителем, - ну, разве что чуть более милосердно, ненавязчиво…

 

 

 

Мы показывали этот спектакль не так уж много раз: с Сениной записью – дважды или трижды в Киеве и однажды в Запорожье, в театре Лены Алексеевой; в полуторачасовом варианте, уже без записи, но со всеми Сениными стихами в нашем исполнении, по возможности с его интонациями, – в лесу перед Русановским лицеем, в сумском театре «Шансон», у Юры Чайки в Харькове, у Володи Ланцберга на «Втором канале» в Подмосковье. И каждый раз, когда подходили к этому месту, пробирал холодок: поймут ли? Зачем вспоминать то, что совсем не украшает образ поэта и человека? Ради преодоления? – но как психологически достоверно показать преодоление, искупление за полтора-два часа, нашими скромными сценическими средствами, по сути – одними стихами?.. Вся штука была в том, что читал их, что задал убедительность интонации – Сеня.