Часть 2

После этого разговора и проявленного интереса ко мне я решил остаться. Наши встречи продолжились в ДК "Арсенал", потом был подвальчик невдалеке от одноименной станции метро, на концертах – сборных и его сольных, которые в то время собирали полные залы. Несколько раз я специально ездил на выступления Сени в городе, когда он пел перед сотрудниками какого-либо научно-исследовательского института.

Можно назвать много интересных имён популярных авторов и исполнителей тех лет, у каждого были свои отличительные черты: поэтические тексты, голоса, владение гитарой и т. п. Однако Семён Кац не укладывался ни в один рейтинг, ни в одну схему. Здесь, пожалуй, как у Окуджавы: порознь всё вроде бы не особо примечательное, но зал внимал ему, затаив дыхание. Он не жонглировал словами, не колдовал голосом, не демонстрировал технику игры. Он (и зал вместе с ним) размышлял, негодовал, признавался в любви. И радость, и боль в песнях Каца были всамделишние, он на сцене не изображал, а жил – полнокровно и открыто. И в этой открытости мог быть беззащитным перед идеологическим произволом.

Помнится, как болезненно, с недоуменной обидой воспринял Сеня погромную статью в одной из республиканских комсомольских газет, где что только ему ни навешивали. А тут ещё и спровоцированный извне раскол в КСП "Арсенал"! И стоявшие вчера плечом к плечу барды бросают друг другу в лицо беспочвенные обвинения, лишь усугубляющие взаимонепонимание. Он же, думая о сохранении единства в дальнейшем, искал общий язык и с теми, и с другими. Часть арсенальцев ушли из клуба, создали свой клуб (альтернативный? чему?..) – "На Московской площади". Но Сеню постоянно приглашали и в этот, и в тот. И со временем отчуждённость начала размываться, антагонисты стали выступать в совместных концертах. А 50-летие Каца в 1985 году ознаменовалось его своеобразной победой: на юбилейный концерт, как в прежние годы, в большом зале ДК "Арсенал" собралась дружная многоголосая семья бардов.

К тому времени у меня было стихотворное посвящение Сене. Но на праздничном вечере я прочёл стихотворение иное, особенно дорогое и памятное для меня: оно нелегко рождалось именно в дни бурления раскола и было своеобразной мечтой о братстве, которое последовательно отстаивал и юбиляр.

 

Мы все из зрительного зала,

мы – плоть от плоти той толпы,

что хлеб на зрелища меняла,

втянув голодные пупы;

что средь блистательных кумиров,

в чаду кадящих алтарей

некоронованных кумиров

любила больше, чем царей;

что – как бы ни бывало туго –

в прекрасных муках родовых

под песни молота и плуга

являла гениев своих.

 

Мы все из зрительного зала,

мы все из той семьи большой,

где при отсутствии вокала

поют восторженной душой;

где бескорыстнейше любимы

гитара, музыка и стих,

где лидеры неотделимы

от почитателей своих;

где знают истинную цену

суду оваций и похвал,

где, даже выходя на сцену,

не покидают этот зал.

 

Мы все из зрительного зала

и все ему принадлежим,

когда счастливо и устало

со сцены в этот зал глядим;

когда заворожённым взглядом,

тесней сомкнув полукольцо,

тысячеглазо светит рядом

его прекрасное лицо;

когда, взрослеющие дети

всех залов – малых и больших,   

поём, забыв про все на свете,

и за себя, и за других.