Часть 3

- Итак, часть первая. Восторженный рыжий юноша…

- …неистовый комсомолец…

- …бредивший Робеспьером и знавший наизусть историю восьмидесяти революций…
- …бессменный председатель класса, свято верящий в политику партии, правительства и лично товарища Сталина…

- …уезжает в Москву за любимой девушкой…

- …и поступает в Московский юридический институт, где честно учится 2 года, но какие годы, - с 37-го по 39-й!..

- …но почему-то переводится в институт литературный - в поэтический семинар Ильи Сельвинского.

- Это была хорошая компания. Это именно они сочинили "Бригантину". Это именно они были той незапятнанной порослью, что выросла на страшном, выжженном пустыре конца 30-х годов - и почему-то без страха и упрека.

- Может быть, они мало оглядывались вокруг себя. Зато они смотрели в будущее…
- …которое дало им великий шанс так и погибнуть - незапятнанными, сначала в маленькой, а потом и в большой войне.

- И мы бы ничего о них не узнали, не пробей в 60-е Самойлов, Луконин и Слуцкий в печать тоненькую книжку их чудом сохранившихся стихов.

- Так что мы не знаем ранних стихов Слуцкого. Зато, благодаря ему, мы знаем стихи его однокашников...

Сеня:

«...Листок поминального текста!
Страничку бы в тонком журнале!
Он был из такого теста -
Ведь вы его лично знали!
Ведь вы его лично помните.
Вы, кажется, были на "ты"?..»

Писатели ходят по комнате,
Поглаживая животы.
Они вспоминают: очи,
Блестящие из-под чуба,
И пьянки в летние ночи,
И ощущение чуда,
Когда атакою газовою
Перли на них стихи…

А я все твержу, доказываю:
«Заметочку б!
Три строки!..»

Писатели вышли в писатели.
А ты никуда не вышел,
Хотя на земле, в печати ли
Ты всех нас лучше и выше.
А ты никуда не вышел,
Ты просто пророс травою, -
И я, как собака, вою
Над бедной твоей головою…

В этом стихе ни слова про войну. И не назван адресат. В сборнике «Сквозь время» (1964) он стоит в подборке памяти Михаила Кульчицкого. На самой известной фотографии Кульчицкого чуба нет, только ежик под пилоткой, но он был, и еще какой. Не хуже чуб был и у Павла Когана, автора стихов «Бригантины». Когда я классе в 10-м готовил доклад по их стихам, мне было важно, и кому какое посвящение, и кто где погиб. Когда читал эти стихи Сеня, со своим мягким «п’янки», меня остро пронзило, что это все ведь было с нами, даже без войны: ушедшие друзья, с которыми столько выпито-спето-спорено, но память которых никому не нужна, кроме нас, и только от нас зависит, сможем ли мы поделиться этой памятью с кем-то еще, – да только не им это надо, а нам самим. Высоцкий, Галич, Арик Крупп, Вера Матвеева… Кого в тот момент представлял себе Сеня? Визбора, который добрым словом отметил его стихи на Грушинке? Клячкина, с которым он почти месяц выступал на БАМе?.. А ведь тогда были живы Ланцберг, Луферов, Каплан, Жуков, Витя Шнейдер, киевляне – Саша Шаргородский, Довлет Келов, и сам Сеня был такой оживший, повеселевший после удачной операции. Напророчили? – нет: протянули цепочку через нас и дальше…

Следующий стих мы читали втроем. Первые две части, из довоенного непростого, но по-своему счастливого времени молодости и неведения будущего, – мы с Тимуром. Третью часть начитал Сеня, из того самого навалившегося страшного будущего. И хотя Сеня не воевал, это было более чем достоверно. «Государственная глотка объявляла горе государству», – это он должен был запомнить, Сеня, из своей эвакуации, из детства «выраставших при войне». И этот его свежий шрам… А потом опять мы: я, с детства помнивший «Думу про Опанаса» Багрицкого и два года проносивший лейтенантскую шинель, и Тимур со своим горьким афганским опытом.

Коля:

…Павел Коган. Это имя

Уложилось в две стопы хорея, -
Больше ни во что не уложилось.
Головою выше всех ранжиров
На голову возвышался.
Из литературы, из окопа
Вылезала эта голова.
Вылезала и торчала -
С гневными веселыми глазами,
С черной, ухарской прической,
С ласковым презрением к друзьям…

Тимур:
…Павел Коган взваливал на плечи
На шестнадцать килограммов больше,
Чем выдерживал его костяк,
А несвоевременные речи -
Гордый, словно Польша -
Это почитал он за пустяк.
Вечно преждевременный, извечно
Довременный и послевременный, Павел
Не был своевременным, конечно.
Впрочем, это он и в грош не ставил.
Мало он ценил всё то, что ценим,
Мало уважал, что уважаем, -
Почему-то стал он этим ценен
И за это обожаем.
Пиджачок. Рубашка нараспашку.
В лейтенантской форме не припомню…

Сеня:
В октябре, таща свое раненье
На плече (сухой и жесткой коркой),
Прибыл я в Москву, а назначенье
Новое на фронт - не приходило.
Где я жил тогда и чем питался,
По каким квартирам я скитался, -
Это не припомню.
Ничего не помню, кроме сводок.
Бархатистый голос,
Годный для приказов о победах,
Сладостно вещал о пораженьях.
Государственная глотка
Объявляла горе государству.
Помню список сданных нами градов,
Княжеских, тысячелетних…
В это время встретились мы с Павлом
И полночи с ним проговорили.
Вспоминали мы былое,
Будущее предвкушали
И прощались, зная: расстаемся
Не на день-другой,
Не на год-другой, -
А на век-другой…

Коля:
…Он писал мне с фронта что-то вроде:
"Как лингвист, я пропадаю:
Полное отсутствие объектов."
Не было объектов, то есть пленных.
Полковому переводчику
(Должность Павла)
Не было работы…

Тимур:
…Вот тогда-то Павел начал лазать
По ночам в немецкие окопы
За объектами допроса.
До сих пор мне неизвестно,
Скольких «языков» он приволок.
До сих пор мне неизвестно,
Удалось ему поупражняться
В формулах военного допроса
Или же без видимого толка
Павла Когана убило.

Коля:

…В сумрачный и зябкий день декабрьский
Из дивизии я был отпущен на день
В городок Сухиничи,
И немедля заказал по почте
Всё меню московских телефонов.
Перезябшая телефонистка
Раза три устало говорила:
"Ваши номера не отвечают",
А потом какой-то номер
Вдруг ответил - строчкой из Багрицкого:
"…Когана убило…"

Потом была перекличка: «Павел Коган… - Погиб в бою под Новороссийском. 24 года. - Николай Отрада… - Погиб на финской войне. 22 года. - Арон Копштейн… - Погиб на финской войне. 24 года. - Михаил Кульчицкий… - Погиб под Сталинградом. 23 года. - Семен Гудзенко… - Умер от ран. В 49-м. 30 лет...» И следующий стих, который читал Сеня.

 

Тут я должен рассказать, что до тех пор на голубом глазу воспринимал этот стих из сборника «Сквозь время» точно как было там написано памяти М.Кульчицкого, но где-то в пору то ли работы над сценарием, то ли последующего уточнения раскопал следующий рассказ самого Слуцкого, который потряс меня достаточно сильно: «“Давайте после драки...” было написано осенью 1952-го в глухом углу времени моего личного и исторического. До первого сообщения о врачах-убийцах оставалось месяц-два, но дело явно шло не обязательно к этому, а к чему-то решительно изменяющему судьбу. Такое же ощущение близкой перемены судьбы было и весной 1941 года, но тогда было веселее. В войне, которая казалась неминуемой тогда, можно было участвовать, можно было действовать самому. На этот раз надвигалось нечто такое, что никакого твоего участия не требовало. Делать же должны были со мной и надо мной. Предполагалось, что у людей моего круга и моего положения будущего не будет. Никакого... Позднее, через год-два, когда у меня уже не было оснований для автопохорон, я объявил это стихотворение посмертным монологом Кульчицкого и назвал “Голос друга”. Драка продолжалась. Но осенью 1952 года ощущение было именно такое: после драки.» http://www.russian-bazaar.com/Article.aspx?ArticleID=5539 Наверное, все-таки уже после премьеры я это раскопал, потому что тогда не усомнился, не стал менять традиционной привязки стиха к памяти погибших поэтов. Сенино чтение меня долго не устраивало, не было в нем нужного для такой привязки горестного романтизма, а была опустошенность, которую я себе тогда пояснить не мог, и только раскопав – понял… До сих пор не могу себе объяснить, каким образом это в стихе расслышал Сеня. Но что расслышал – в этом я уверен.

 

Сеня:

Давайте после драки
Помашем кулаками!
Не только пиво-раки
Мы ели и лакали, -
Нет, назначались сроки,
Готовились бои,
Готовились в пророки
Товарищи мои...

Сейчас все это странно,
Звучит все это глупо.
В пяти соседних странах
Зарыты наши трупы,
И мрамор лейтенантов -
Фанерный монумент -
Венчанье тех талантов,
Развязка тех легенд…

За наши судьбы (личные),
За нашу славу (общую),
За ту строку отличную,
Что мы искали ощупью,
За то, что не испортили
Ни песню мы, ни стих, -
Давайте выпьем, мертвые,
Во здравие живых!..